.

Дмитрий Потёмин

Дмитрий Потёмин, скрипач, артист ансамбля "Солисты Москвы", камерный исполнитель, педагог, филофонист. В 60-х годах учился в ленинградской школе-десятилетке и жил в интернате в соседней с Хиршхорном комнате. Предание гласит, что Хиршхорн однажды сказал: "вот научусь играть двойные флажолеты как Дима Потёмин, и тогда вообще не надо будет больше заниматься".

Дмитрий, скажите, а что это за история с флажолетами? 


Была такая, действительно. У меня там были аппликатурные находки, Филипп попросил показать. У нас в интернате это вообще было в обычае, слушать друг друга, он и сам часто звал к себе. И вот он приходит, я ему играю эти флажолеты, и что вы думаете, он сделал? Повернулся и ушёл, ни слова не говоря (смеется). Вот такой был человек. Но он потом стал мягче, с годами. Мы же потом встречались иногда на Западе, пересекались на гастролях, на фестивалях - это всегда было случайно. Он на меня ещё смычком обычно махал: "Потёмин, иди, иди!" - это если я заставал его играющим. Наверно потому, что я знал в какой-то степени его "кухню", знал близко его самого и его занятия, и он считал, что я что-то просекаю, я так думаю. Скромный человек...

И что можно сказать о его "кухне"?

 

Лучше я вам скажу, как он играл "Лесного царя", потому что я этого никогда не забуду, мне это снится ночами до сих пор, можете в это поверить? А ведь он был тогда ещё мальчишка, семнадцать лет. Он этого "Лесного царя" сыграл Вайману, когда приезжал поступать в Ленинград. Тот говорит: "Я вас беру, Филипп, я ваш профессор, но я так не могу". Там четыре инструмента было слышно - четыре разных инструмента! и никакого шлака, ни малейшего зацепа - а ведь там аккорды по всем четырем струнам. Как это возможно? На той его скрипочке - была у него такая, он её называл "беременная тиролька"...


                         фотография для газеты "Ленинградская правда", 1965

 

Вы это слышали в комнате или со сцены?

 

И в комнате, и со сцены несколько раз... В моём представлении, теперь, когда его почти двадцать лет уже нет, всё-таки это трагическая личность. Судьба, характер, плюс дарование. Бывает дарование легкое – понимаете, легкий груз, когда человек не задумывается. Говорят, таким был Моцарт, но я не думаю. Думаю, что в Моцарте была бездна, и вот такая же бездна была у Хиршхорна уже в молодые годы. Мурашки бежали по спине. Откуда это? а потом от бездны - к светлейшему ангельскому звуку! такое фантастическое натяжение, такой разброс. Это же надо откуда-то взять, надо, чтобы это уже было в человеке. Я всегда чувствовал в нём эти полярные вещи, и бездна тоже была бездной в прямом смысле слова. Вот это внутреннее впечатление «Лесного царя» - ведь я его получил ещё отроком, и оно не ушло, хотя мне сейчас 65 лет. А потом уже переходы «туда», в другую сторону, в концерте Баха. Что он делает, и не только во второй части? как рассказать, что он там делает? вот Господь указал на человека перстом, и всё, и поэтому я считаю, что у него нет учителя. Да, были и Вайман, и Стурестеп, но то, что у него было в приёмах, он нашёл сам. Самородок. Уже в восемнадцать лет, это ни в какие ворота не лезло. Между прочим, у него уже были тогда записи, он записывался в рижской студии на бобинах: Шестая соната Изаи и Хабанера. Он однажды провёл эксперимент, поставил Вайману эти записи. "Как вы думаете, Михаил Израилевич, что это за скрипач?" тот говорит: "мне кажется, это молодой Менухин", а Филипп отвечает: "нет, это я в пятнадцать лет".

 

Нести такой груз, как нёс он - такой гениальной одаренности - это не каждый может. На это нужны гигантские силы, чтобы поднимать этот груз всё время, каждый раз. А когда ты ведёшь вынужденную жизнь, находишься на конвейере, играешь одни и те же произведения… Филипп человек импульса, и он должен был играть тогда, когда он считает нужным, а не по команде. От этого страдали такие люди, как Джордже Энеску, например. Когда он попал в Америку, он же ездил там первое время как скрипач. Даже Рахманинов. А что касается здешней ещё жизни, то только здесь его могли так - через колено. Они же его замолчали! Взять тот первый концерт после Елизаветы. Там же не было ни одного корреспондента, и ни одной рецензии не появилось. Тот самый концерт, где Бах, Моцарт, Паганини. А ведь он играл так, что с ума сойти - например, концерт Баха. Вот когда Винников играл этот концерт на третьем туре конкурса Чайковского, то ему двадцатиминутную овацию устроили – и это записано! но как играл его Филипп, это фантастика. Разве этому можно научить!

Очень жаль, что нет полного видео концерта Паганини с Елизаветы - там, например, есть моменты типично хиршхорновские в правой руке - когда рикошет вверх и вниз переходит в стаккато. Так вообще никто не играет. Или Первый каприс какой у него был: медленно, как отбойный молоток - та-та-та-та. У него был свой штрих, так тоже никто больше не делает. Представляете, чтобы это воплотить, какая должна быть внутренняя лаборатория? Ведь если больше никто так не делает, то и научить этому нельзя. Соната Бартока, начало фуги - у него это звучало как маленький тромбончик. Откуда такой тембр? это же надо сначала услышать, чтобы воплотить, найти чем и как. А "Цыганку" как он учил, я никогда не забуду.

Все время из-за двери было слышно "си-си", "си-си" - и больше ничего. И так целый день, десять часов. В той маленькой комнате рядом с умывалкой. Что искал? неизвестно. А когда он играл пассажи в финале Паганини крупным спиккато, то из-за закрытой двери казалось, что это какой-то скрипичный гигант играет плотным и быстрым стаккато - вот такое было впечатление от этого штриха, такое качество штриха. Но быстрого стаккато у него не было, хотя штрихи были фантастические - так никто не мог и не сможет, и жалко, что это нигде не зафиксировно, вот именно в то время, пускай на той аппаратуре и в тех студиях. Я не знаю, было ли бы сейчас такое впечатление, но думаю, что было бы. Вот концерт Паганини, например, отчасти доносит того ещё человека... и совершенно противоположный концерт Баха. Ведь он же там не пользуется никакими современными приемами, нон вибрато и так далее - средства выразительности остаются те же самые. Он эти средства умел преломлять в любую сторону, принципиально ничего не меняя, и пользуясь старыми средствами достигал фантастических результатов - в Бахе это слышно, как нигде, а это же тоже живая запись.

Он входил в помещение и занимался акустикой, извлекал из неё все возможности. Не просто играл, а умел находить акустику конкретного помещения через скрипку. Это даже ему несколько повредило в смысле метроритма – скажем, в Бахе не вовремя бывает смена аккордов: это как раз результат этих занятий. Я совершенно никогда не слышал, чтобы он занимался интонацией, никогда. Я как-то спросил: "Хирш, а ты вообще когда-нибудь играл гаммы?" - он отвечает: "играл, до пятого класса". А потом всё это ему уже не нужно было.

Руки, да. Он иногда дурачился, свешивал руку от локтя - предплечье - и оно у него как пропеллер вертелось, буквально как пропеллер. На скрипке держал четыре "ля" – три октавы, начиная от первой позиции. Это не потому, что пальцы у него были длиной, как у Паганини, а потому, что вот эти места (показывает на перепонки между пальцев) у него были, как спортивная резина. Паганини брал четыре ре – думаю, если бы он поднапрягся, он и четыре ля бы взял. У Хиршхорна, с его растяжкой и гибкостью, часто были необычные аппликатуры - шагающие. Был однажды случай, когда мы встретились на Западе - это тот концерт, с которого записана Кончертанта, в Камерино. Филипп к нам подошел на репетиции, в перерыве, и мой сосед по пульту говорит: "Дима много рассказывал о вас, вот например об одном месте в концерте Паганини, где вы без перехода..." И Филипп нам показал кусочек из третьей сонаты Брамса - там на баске, как раз тоже без перехода, а шагом. Я потом у соседа спрашиваю: ну как, мол? А он мне: "ну тебя к черту, у него же пальцы как у обезьяны!"...

Этот концерт в Камерино, это было так. Мы ехали восемнадцать часов в одну сторону на автобусе из Монпелье, никто не думал, куда и зачем - гастрольная жизнь, знаете ли, куда сказали, туда и поехали... и тут видим Хиршхорна на репетиции. Была, конечно, немая сцена, а он так разволновался, что прямо на сцене закурил. Понятно - сидят все те физиономии, от которых он уехал. А играть было трудно, никак не получался ансамбль, и времени было совсем мало, короткая репетиция. Он в антракте говорит - "Потёмин, что делать? надо же как-то совпадать"... Я говорю: "Хирш, спокойно, играй свою игру". Он и сыграл - замечательная запись осталась.

Наши Филиппа потом окружили, чуть ли не всю ночь с ним разговаривали. Он не хотел эмигрировать, я это знаю точно. Физиономии физиономиями, а у него тут была публика, всегда залы набиты битком, билетов не достать, из Москвы в Питер приезжали специально и сидели с магнитофончиками, записывали. То, что на первом послеконкурсном концерте не было прессы - я считаю, это акция тех людей, которые ему завидовали, не буду называть фамилий. Тех, кто ненавидит настоящую одаренность. Да и зачем он им тут нужен был, интеллигентик такой, ни в какие игры не играл, занимался своим делом, в демонстрациях не участвовал... все бы так своим делом занимались. Даже тот же Янкелевич его не любил. Признавал талант, но и только - ведь это было не его детище. Даже приходилось слышать, как кое-кто говорил "Хиршхорн не виртуоз"... может быть имелось в виду, что его настоящее нутро более музыкантское, чем скрипично-виртуозное. Хотя в нём как раз совмещалось и то, и другое, и плюс ещё что-то, да такое, что нате вам.

Ну и, конечно, Филипп за словом в карман не лез, мог сказать что хотел, невзирая на лица. Например, в Генуе, на конкурсе Паганини - после второй премии, которая, конечно, была несправедлива и все это понимали - он столкнулся в лифте с Коганом и сказал ему: "Леонид Борисович, я тут получил много денег, что вы посоветуете, на что мне их истратить, что купить? говорят, что вы в этом разбираетесь..."

 

И тот посоветовал?

 

Об этом история умалчивает... но я точно помню, что он привез из Генуи складной ножик - такой, у которого лезвие выскакивает - и ходил с ним по коридорам, пугал интернатских.

 

А правда, что он хотел на конкурсе Елизаветы играть концерт Брамса, а не Паганини?

 

Да, правда. Вайман встал стеной - или Паганини, или никакого Брюсселя. Может это было и правильно. Брамс был бы просто очень хорош, а в Паганини он мог ошеломить. Кстати, я не помню, чтобы он в те годы играл концерт Брамса. Менухина мы ставили, слушали. Сибелиуса он только на Западе выучил. Концерт Шостаковича играл. И я точно помню, как он однажды сказал «мой Паганини, Лёнин Паганини»… это было в Финляндии, зашёл у нас разговор о брюссельском конкурсе, и такая фраза прозвучала. Филипп считал, что первооткрыватель - это Коган, который тоже играл Паганини в Брюсселе, очень хорошая запись осталась, особенно для тех времен. Наверно Коган за это простил ему ту выходку в лифте, ведь его пропустили в Брюссель через год после этого. Сначала не хотели - сказали, что не готов, но Вайман поручился, что будет готов. Вайман его отстоял, и действительно занимался, готовил и подготовил. А Филипп как услышал это "не готов", так и сказал, что тогда он поедет на фортепианный. Он же играл на фортепиано. Не знаю, насколько хорошо с профессональной точки зрения, я у него слышал только сонаты Моцарта. Вот опять же такое дано человеку… но в итоге он всё-таки поехал в Брюссель, и хоть Ойстрах и подстраховался, двоих повёз, но ничего так и не получилось - ведь Хиршхорн переиграл всех, очень большой был отрыв по очкам.

 

Рассказывают, что после того как он там сыграл сонату Бартока - всю сонату не надо было играть, только Чакону (1-ю часть) - к нему подошёл Менухин и сказал: "да, эта соната написана для меня, но вы это играете лучше". А ведь Филипп на Менухина в юности чуть ли не молился, пластинки запиливал. Сто раз подряд начало Пятой сонаты Бетховена, например. Только первую фразу. Упивался. Не знаю, осталась ли у него потом эта любовь, но тогда это было так.

 

А к Ойстраху как он относился?

Думаю, что с уважением. Я однажды слышал Хиршхорна в Первой сонате Прокофьева - мне понравилось, я подошел, поздравил его, и там был ещё Олег Крыса - это было в 80х годах в Финляндии. Крыса поправил какую-то там ноту, и в той беседе Филипп очень хорошо отозвался об Ойстрахе, сказал что-то вроде того, что «такое даже у Ойстраха бывает» - значит с пиететом относился. А Третьякову он однажды сказал "ты не можешь играть это место" - во второй части Сибелиуса. Вот это: до-си-до-ре-ми-фа-соль-ля-соль... При мне было, когда я к нему подошёл в 68 году поздравить в Москве, в Малом зале в артистической - Третьяков там терся у двери, а Филипп говорит: "ну чего ты там стоишь так скромно, подойди". Это тот самый концерт, о котором говорит Миша Майский, где он играл "La plus que lente" - его единственный концерт в Москве в то время. Никакой там не было записи. Коган играл в 49 году 24 каприса и запретил ставить микрофоны, а ведь он тогда хорошо играл на скрипке, не только в тряпках понимал… это мандраж. Ну и Хирша никто не писал. Чудом только Витя Козлов получил эти записи концертов Баха и Моцарта, он это переписывал на ленинградском радио в начале 80-х, боясь, что кто-то войдёт в комнату, а то бы и этого не было.

А правда, что он из Брюсселя привез чемодан дисков со своими конкурсными записями?

Не чемодан, а коробка была такая с виниловыми пластинками, он потом всё это роздал, ни одной не осталось. Он вообще щедрый был человек. Даже вот интернат вспомнить - ему приходили посылки из Риги, а там обязательно ликёрчик, сигареты "Солнышко" - и мы всё это вместе употребляли.

 

Ликёрчик? прямо в интернате?

 

Конечно. Мы там делали что хотели, воспитателей в грош не ставили, держались всегда вместе, особенно на улице, потому что там стоило только выйти из школы, как к тебе подходили и отбирали деньги. Танцульки устраивали по ночам... Однажды был курьезный случай в интернате, я стоял в умывалке и учил ля-минорный этюд Венявского. Входит Хиршхорн и вдруг говорит: "Хочешь, засеки время, 15 минут". И через пятнадцать минут приходит и играет этот этюд так, как если бы я всю жизнь занимался целыми днями, так бы не сыграл. Но, конечно, это было не с нуля, он уже играл это раньше. А как мы однажды устроили соревнование между ним и Хейфецем! Помните маленькую советскую пластинку с синей этикеткой, где на одной стороне Интродукция и Рондо-Каприччиозо, а на другой Цыганские напевы? Хейфец играет в Рондо-Каприччиозо коду за 42 секунды, а Хиршхорн сыграл за 35, мы замеряли.


Да, но главное же как играть...

(непередаваемый взгляд) Всё там было как надо, каждая нота слышна. А как он занимался, я ещё не рассказывал? Это было так: в двенадцать часов дня он начинал играть - и до трех ночи. Не преувеличиваю. Илья Груберт говорил, что Хиршхорн однажды в Риге за одно лето выучил все десять сонат Бетховена, но это уже позже было, в консерватории - вот как занимался человек. Но при этом успевал и читать - Бабеля очень любил и всегда цитировал, и успевал ещё музыку слушать. Мы очень много слушали записей. У них с Гидоном в комнате стоял проигрыватель, хоть бедность вообще была неописуемая, особенно по сегодняшним меркам. Например, у Филиппа с Мишей Майским и ещё одним альтистом был один концертный пиджак на троих. Они были примерно одной комплекции и так и надевали его по очереди на выступления. Ничего не было, а проигрыватель был. Фелик привозил пластинки, хотя тогда ничего было не достать, но у него был какой-то свой источник в Риге. Тогда было очень много западных записей в перепечатке ГДР. Мы переслушали всего доступного тогда Менухина, например. Шеринга. А я ведь был и на том открытом уроке Шеринга, в Малом зале консерватории.

 

И что, Шеринг действительно так обмяк?

 

Да он обалдел просто, обалдел. Он несколько своих больших фотографий исписал с обратной стороны для Хиршхорна. Я даже помню даты. Это был 65-й год, шестого, восьмого и десятого мая Шеринг играл концерты - мы на всех на них были - а девятого был этот открытый урок. Кроме Филиппа, там ещё играла Римма Сушанская. Мы в те годы даже слышали Сенофского, он приезжал в Ленинград, мы с Филиппом сидели рядом на концерте. Филипп потом у него взял кое-что в Цыганке - там есть такое глиссандо наверх, и Сенофский играл это октавами, вот и Филипп так же стал делать, это даже записано. Потом, правда, отказался от этой идеи.


Помню, как он играл Сонату-балладу Изаи. Он её даже возил в Москву, был такой конкурс десятилеток, году в 63-м или 64-м. Надо сказать, что он Москву терпеть не мог, говорил, что там все Хейфецы и ни одного Менухина, ну и Москва ему отвечала взаимностью - знаете, что его выгнали из ЦМШ? - вот и тогда у него не сложилось. Я Филиппа потом спрашивал, как всё было, он сказал "Там в комиссии Баринова очень громко разговаривала", - а Соната-баллада, она же начинается из ничего, - "громко разговаривала и я не мог сосредоточиться". В результате конкурс выиграл Третьяков с концертом Хачатуряна.


Я помню, как он в той интернатской комнате за стенкой разыгрывал Этюд в терциях Скрябина - Сигети. Он играл тогда очень много акробатической музыки, много и целенаправленно, и ссылался при этом на то, что так делал Рихтер - "в 17 лет надо играть виртуозные вещи, и чем больше, тем лучше".


А уж Лесной царь, вот сколько я повторяю, но тут даже слово «ошеломляюще» не подходит. Это какая-то мистическая погоня, мистический ужас, как будто за тобой гонятся. Мороз по коже. Мы в такое время живем, что люди не верят литературным образам. Вот говорят, что Паганини был вообще середнячок, наверняка играл с призвуками и фальшивовато - говорит какой-нибудь профессоришка, а вот Шуберт говорил, что он слышал пение ангелов, когда играл Паганини. Это что, дураки были – Шуберт, Шопен, Делакруа, Мюссе? Они все бредили Паганини, помешаны были, значит, это был не шарлатан… А сейчас все думают, что схватили Всевышнего за бороду… такие умные, а ведь никто ничего не понимает на самом деле - думают, раз технический пргресс ушёл вперед, то всё это уже не важно, поэтому когда вспоминаешь, как Хиршхорн играл "Лесного", то понимаешь, что когда писали гениальные люди о гениальных людях - это не просто так было для красного словца. То, что я говорю, может показаться сейчас кому-то эмоциональным непрофессиональным бредом, вот и всё. Ну и на здоровье, я с такими людьми не общаюсь - тем более с коллегами, это хуже всего. Если я скажу, что это человек ниоткуда, Хиршхорн, от себя, от Бога, всё равно начнут спрашивать, а у кого он учился, а от кого у него это или то - а он ни у кого не учился, он брал что-то сам. Он знал наверняка, что ему надо, как прозвучит то или другое - потому что у него было представление внутреннее в тысячу раз больше, чем то, что от него выходило – как Паганини говорил, что надо чувствовать больше, тогда почувствуют и другие. Если то, что исходит от человека, в миллион раз больше этого человека, и это только он так может и больше никто - то он проводником является, понимаете? я не мог так сказать в 14-15 лет, сейчас уже могу, а тогда я интуитивно это чувствовал. Такое воздействие - оно просто сметает. Как Паганини сказал об одном скрипаче - Лафонт такой был - Паганини сказал: "он играет хорошо, но не поражает". У Филиппа как раз были вещи, которые поражали. Такое сильное воздействие - у меня ни от одного инструменталиста не было такого ощущения, даже от великих: Шеринга, Мильштейна и так далее.

Возможно, у него были моменты, когда он всё это осознавал - он же не дурак, поэтому и мог сказать кому-нибудь что-нибудь. Хороший был человек, непродажный. Не уберегли его по-настоящему, и он себя не щадил. Такой груз поднимать в любое время по команде нельзя, вот и ему нельзя было стоять на конвейере - 20 концертов Чайковского подряд, и записи 74-го года, я считаю, неудачные – как раз по этой причине. Вот это противоречие, я считаю, его и довело, эта жизнь в материальном мире. Он ломал материальную оболочку, и когда ломал, это было нечто. Но это происходило, конечно, не всегда. Иногда что-то прорывалось, а иногда нет. По команде этого не сделаешь, какой бы ты ни был профессионал… ведь у него на сотни хватало профессионализма. Это надо быть гениально сильным. Ему надо было жить в хороших условиях, следить за здоровьем - как Гульд, который дал за всю жизнь 200 концертов. Ведь это что такое - некоторые в год столько дают. Так надо было и Хиршхорну, как Гульд, а нельзя - ведь существуют обязательства. Другое дело, когда тебе нечего беречь, когда ты холоден, как камень - тогда можно и триста концертов в год. А для Хиршхорна музыка не была чем-то обыденным, причём он ведь даже не получал от этого удовольствия - он всё время себя гноил, то одно не так, то другое не получилось. Бескомпромиссный музыкант и большой мастер. И как любой большой человек, он не всегда знал, чего от себя ожидать, и в ту, и в другую сторону. Могло что-то случиться просто на ровном месте...

Я вспоминаю, как однажды на Западе мы встретились - опять случайно - и я спросил: "Филипп, ну а где записи?" А он сказал, что ещё не готов к записям. Ещё не готов! можете себе представить? вот так он о себе думал.


Дмитрий Потемин (слева) и Филипп Хиршхорн во время фестиваля в Финляндии, начало 1990-х

Вы говорите "поэтому мог и сказать кому-нибудь что-нибудь". Кому и что?

 

Ну, много чего. Однажды он, например, посетовал Вайману, уже после Елизаветы: вот, мол, я уже вроде как известный человек, а ни кола, ни двора - он ведь так и жил в общежитии на улице Зенитчиков. Вайман ему: "Ну, Филипп, а я профессор, но у меня тоже не всё есть, чего бы мне хотелось". А тот в ответ: "Но у вас же не было первой премии!"

Или ещё был случай, когда в Ленинград приехал Хачатурян, а школа вздумала исполнить его произведение "Ода радости" - да, ода радости, ни больше ни меньше. Для ста скрипачей и хора. Конечно, Хиршхорн должен был быть в числе этих ста скрипачей, и, конечно, он ни на одну репетицию не пришёл, потому что занимался с двенадцати дня до трех ночи. Вызывают его в дирекцию - почему игнорируете репетиции "Оды радости?" А он и говорит: "Как-как? простите, я картавлю - оды гадости?" Но это не было у него принципиальным диссидентством, больше на бытовом уровне. Ему было не до этого. Да и на бытовые темы он не очень-то любил разговаривать, надо сказать. Своеобразный человек. Даже, как я теперь вспоминаю - можете не поверить - если мы случайно оставались в комнате наедине, то я ощущал присутствие ещё какой-то силы, чего-то третьего. Больше того, это чувствовалось, даже когда он в комнате отсутствовал. Как-то раз я зашёл в класс - знал, что он там занимается - а там лежит открытый футляр, пустой. Ноты какие-то и довольно дорогие часы рядом. А Филиппа нет... Почему я это помню? не знаю. Но это, конечно, не о часах, хотя я потом спросил у него - что ж ты, мол, часы-то оставляешь, а он только отмахнулся.

Мало того что он мне как близкий, родной человек, которого я каждый день вспоминаю, но ещё и всё время приходишь к каким-то метафизическим выводам, когда думаешь об этом. Метафизика. Не просто так такие люди появляются.


Назад